Поэзия Оскара Уайльда

8 червня 2011 - Администратор
I have made ту choke, have lived my poems...
Oscar Wilde
 
Я сделал свой выбор, в моих стихах прошла моя жизнь...
Оскар Уайльд
 
Лет семь тому назад, когда я в первый раз был в Пари­же в обычный час прогулок, я шел однажды по направле­нию к церкви Мадлен, по одному из Больших бульваров. День был ясный, и полное ярких и нежных красок закат­ное небо было особенно красиво. На бульварах был обычный поток фигур и лиц, теченье настроений и нервного разнообразия, мгновенные встречи глаз с глазами, смех, красота, печаль, уродство, упоение минутностями, очаро­вание живущей улицы, которое вполне можно понять только в Париже.
Я прошел уже значительное расстояние и много лиц взял на мгновенье в свои зрачки, я уже насытился этим воздушным пиршеством, как вдруг, еще издали, меня поразило одно лицо, одна фигура. Кто-то весь замкнутый в себе, похожий как бы на изваяние, которому дали власть сойти с пьедестала и двигаться, с большими глаза­ми, с крупными выразительными чертами лица, усталой походкой шел один — казалось, никого не замечая, Он смотрел несколько выше идущих людей, — не на небо, нет, — но вдаль, прямо перед собой, и несколько выше людей. Так мог бы смотреть осужденный, который спо­койно идет в неизвестное. Так мог бы смотреть, холодно и отрешенно, человек, которому больше нечего ждать от жизни, но который в себе несет свой мир, полный красо­ты, глубины и страданья без слов.
Какое странное лицо, подумал я тогда. Какое оно ан­глийское по своей способности на тайну.
Это был Оскар Уайльд. Я узнал об этом случайно. В те дни я на время забыл это впечатление, как много других, но теперь я так ясно вижу опять закатное небо, оживлен­ную улицу и одинокого человека — развенчанного гения, увенчанного внутренней славой, — любимца судьбы, пере­жившего каторгу, — писателя, который больше не хочет писать, — богача, у которого целый рудник слов, но кото­рый больше не говорит ни слова.
Мне вспоминается еще одна маленькая картина из прошлого.
Я был в Оксфорде и сидел в гостиной у одного из зна­менитых английских ученых. Кругом было избранное общество, аристократия крови и образованности, красивые женщины и ученые мужчины. Я говорил о чем-то с одним из джентльменов, поглотившим, конечно, не одну сотню томов, и спросил его: «Вам нравятся произве­дения Оскара Уайльда?» Мой собеседник помедлил немного и вежливо спросил меня: «Вам удобно здесь в Оксфорде?» Я был в первый раз в Англии и не знал еще многого об англичанах из того, что я знаю теперь. Сдержав свое наивное изумление, я ответил: «Благодарю, мне очень нравится Оксфорд. Но вы, вероятно, не поняли ме­ня. Я говорю: я очень люблю некоторые вещи Оскара Уайльда. Вам нравятся его произведения?» Корректный джентльмен вскинул на секунду свой взор к потолку, чуть-чуть передвинулся в своем кресле и сказал немного холоднее: «У нас в Англии очень много писателей». При всей наивности я понял, что, если бы я в третий раз по­вторил свой вопрос, мой собеседник притворился бы глу­хим или встал бы и перешел бы в другой конец комнаты.
Мне холодно и страшно от этой английской черты, но я нимало не осуждаю этого добродетельного профессора. Он шел своей дорогой, как Уайльд своей. Чего ж ка­кой-то иностранец пристает к нему с разговорами о писа­теле, окруженном атмосферой скандала, столь оскорби­тельной для хорошо себя ведущих джентльменов! Бри­танское лицемерие не всегда есть лицемерие, иногда это лишь известная форма деликатности. Притом же он добросовестно прочел сочинения Оскара Уайльда, и они ему не так уж нравятся. Он все же прочел их, как культурный человек, и не похож на тех, которые отрицают писателя, не читавши его произведений. Английский джентльмен был беспощаден, но, боюсь, он был по-своему прав <...>
Необходимо говорить об Оскаре Уайльде подробно, нужно выяснить всю значительность его писательской деятельности, как теоретика эстетства и как утонченного ан­глийского прозаика и стихотворца. Но я говорю теперь только о поэзии его личности, о поэзии его судьбы.
В ней есть трагизм, в ней есть красный цвет маков, на­поенных его собственною кровью, и есть забвенье маков, есть чары и забвенье полнозвонных стихов и красочных вымыслов, волнующие переливы цветных тканей, власть над людьми, блеск ночного празднества, безумная слава и прекрасное по своей полноте бесславие.
Оскар Уайльд любил Красоту, и только Красоту, он видел ее в искусстве, в наслаждениях и в молодости. Он был гениально одаренным поэтом, он был красив телесно и обладал блестящим умом, он знал счастье постепенного расширения своей личности, увеличение знания, умноженье подчиненных, расцвет лепестков в душе, внешнее роскошество, он осуществлял до чрезмерной капризности все свои «хочу!», — но, как все истинные игроки, он
в решительный момент не рассчитал своих шансов спол­на и лично удостоверился, что председательствует во всех азартных играх — дьявол.
Своевольный гений позабыл об одной неудобной кар­те: у него в груди было сердце, слабое человеческое серд­це <...>
Оскар Уайльд — самый выдающийся английский писа­тель конца прошлого века, он создал целый ряд блестя­щих произведений, полных новизны, а в смысле интересности и оригинальности личности он не может быть поставлен в уровень ни с кем, кроме Ницше. Только Ницше обозначает своей личностью полную безудержность лите­ратурного творчества в соединении с аскетизмом личного поведения, а безумный Оскар Уайльд воздушно-целому­дрен в своем художественном творчестве, как все истин­ные английские поэты XIX-го века, но в личном поведе­нии он был настолько далек от общепризнанных правил, что, несмотря на все свое огромное влияние, несмотря на всю свою славу, он попал в каторжную тюрьму, где про­вел два года. Как это определительно для нашей спутан­ной эпохи, ищущей и не находящей, что два гения двух великих стран в своих алканьях и хотеньях дошли — один до сумасшествия, другой до каторги!
Оскар Уайльд написал гениальную книгу эстетических статей, Intentions, являющуюся евангелием эстетства, он написал целый ряд блестящих страниц в стихах и в прозе, он владел английскими театрами, в которых беспрерывно шли его пьесы. Он был любимцем множества и владыче­ствовал над модой. Будучи блестящим как собеседник, он сумел добиться славы и признания в Париже, — вещь не­слыханная: чтобы англичанин был признан во француз­ских салонах, где произносятся лучшие остроты мира, чтобы англичанин был признан в Париже, где все постро­ено на нюансах и где так ненавидят англичан, что слово англичанин синоним злобы и презрения, — для этого нуж­но было обладать из ряду вон выходящими личными ка­чествами, и я не знаю другого примера такого триумфа английского писателя.
Оскар Уайльд бросал повсюду блестящий водопад па­радоксов, идей, сопоставлений, угадываний, язвительных сарказмов, тонких очаровательностей, поток лучей, улыбок, смеха, эллинской веселости, поэтических неожидан­ностей, — и вдруг паденье и каторга.
Я не в зале суда и не на заседании психиатров. Это с одной стороны. Я не среди людей эпохи Возрождения, с другой стороны, я не с Леонардо да Винчи, и не с Микеланджело, и не с Бенвеннуто Челлини, и не среди древних эллинов, не на симпозионе, где говорят Сократ, Алкивиад и Павзаний. Я ни слова поэтому не буду гово­рить, было ли преступление в преступлении Оскара Уайльда. Он был обвинен в нарушении того, что считает­ся ненарушаемым нравственным законом, и это все. Я не знаю и не хочу знать в точности, в чем было это нарушение. Есть вещи, на которые можно смотреть, но не ви­деть их, раз они не интересны. Не желая касаться болез­ненно чужой впечатлительности, я надеюсь, что мои слу­шатели ответят мне лояльностью на мою лояльность по отношению к ним. Есть вещи, о которых неполный раз­говор только унижает говорящих, и если нельзя говорить до конца, лучше полное молчание, чем неполный раз­говор.
И сейчас мои слова — лишь строгая необходимость. Я сообщаю о факте. Оскар Уайльд был предан суду, был посажен в тюрьму, был выпущен на поруки, и автор его биографии, Роберт Шерард, наблюдавший за его жизнью двадцать лет, говорит, что этот отпуск на поруки был без­молвным согласием английского общества на то, чтобы Уайльд бежал. Англия не могла более терпеть своего зна­менитого, но нарушившего нравственный устав писателя в своих пределах. Но общество слишком понимало ис­ключительность всего дела. Уайльд не бежал, хотя друзья устроили для него эту возможность. Он хотел или оправ­дания, или наказания по закону, Оскар Уайльд был ирлан­дец родом, — значит, был безрассудным. Он был гениаль­ным поэтом, — значит, был безрассудным. Он был, кроме того, английским джентльменом. Хорошо обвиняемому полуварварской страны убегать от правосудия: это только героизм. Но Англия не Персия и не Турция. В Англии на преступника восстает не только правительство, а и все об­щество, в полном его составе. И в Англии не церемонятся с преступником более, чем где-нибудь. Если там есть нежнейшие души, каких нет ни в одной европей­ской стране, ни в одной стране нет и таких каменных лиц и каменных душ, какие с ужасом можно видеть в Англии.
Оскар Уайльд прошел сквозь строй. Толпа друзей рас­таяла, как снег под солнцем, и число их свелось до еди­ниц. Скрытые враги, не смевшие говорить перед полубо­гом, подняли неистовый вой шакалов и превзошли своей рьяностью самые безумные ожидания. Ежегодный доход Оскара Уайльда, превышающий в 1895-м году, — год ката­строфы, — 8000 фунтов, то есть 80000 рублей, вдруг исчез, и поэт очутился в тюрьме без денег. Театральные дирек­ции мгновенно выбросили все его пьесы. Книжные тор­говцы сожгли экземпляры его книг, до сих пор они не переиздаются в Англии, и их можно только случайно ку­пить за чрезмерные деньги. Самое имя его, по безмолвно­му уговору всей Англии, исчезло из английских уст. Ко­гда суд приговорил его к двум годам каторжных работ, во дворе собралась толпа калибанов и с диким хохотом, и с дикими песнями устроила хороводную пляску. Когда его с другими каторжниками перевозили из Лондона в небольшой город Рэдинг, находящийся по соседству с Оксфордом, городом его юности, на одной из станций арестанты ждали своего поезда, их окружила толпа любо­пытных зевак. Один из толпы, желая показать, что он не­даром читал газеты и иллюстрированные журналы, вос­кликнул, подойдя вплоть: «Ба! да ведь это Оскар Уайльд!» — и плюнул ему в лицо. Оскар Уайльд стоял в цепях и не мог ответить мерзавцу ударом, если бы и хо­тел. Он был каторжником два года и работал как каторж­ник. А если он совершал малейшую неаккуратность, если даже он ставил в своей келье какую-нибудь вещь направо, тогда как она по тюремному уставу должна быть постав­лена налево, его подвергали наказанию.
Он не жаловался ни на кого, не обвинял никого, он был верен себе и отбыл два свои года, двухлетний ад за чрезмерность мечты. После каторги он перенес три года бесцельных мучений изменившей ежедневности и умер в 1900-м году в Латинском квартале, в Париже, где все-та­ки нищету сносить легче, чем где-нибудь.
Все цельно в этой жизни. Посмел, заплатил. Тот, кто посмеется в глаза проигрывающемуся, быть может, прав. Кто с насмешкой придет ко мне через год после того, как я все потерял в игре, и начнет смеяться надо мной и него­довать, достоин быть назван глупцом и зверем.
Оскар Уайльд доказал, что у него была неудобная кар­та — сердце, и доказал цельность своей натуры не только двумя годами своей каторги, но в особенности тем, что после нее он не написал ничего, кроме одной поэмы «Баллада. Рэдингской тюрьмы», где изобразил ужасы нево­ли и чудовищность смертной казни с такой силой, какой не достигал до него ни один из европейских поэтов.
Оскар Уайльд напоминает красивую и страшную орхи­дею. Можно говорить, что орхидея — ядовитый и чувственный цветок, но это цветок, он красив, он цветет, он. радует.
Красные маки сперва, весна и лето, воздух, жизнь. И потом беспощадная смена того, что зовется временами года. Осень, зима, зимний сад, и внутри, в этом роскош­ном саду с повышенной температурой и с холодными окнами, пышный и странный и волнующий цветок орхи­дея тигриная.

Немає коментарів. Ваш буде першим!

Передплата на журнал "Зарубіжна література в школах України" - найкращий подарунок для вчителя! Індекс видання 90230